Сын пулеметчика

Погиб Александр Лившиц. Один из ярчайших представителей «завлабов» — тех, кто пришел в российскую политику из институтов и НИИ. Они, естественно, стали различными, но на первом шаге не достаточно кто их их задумывался о власти и сопутствующих ей атрибутах. 1-ый шаг они делали поэтому, что считали: как раз так нужно ответить на вызов. А вызов для людей из науки был мощным: они длительно в теории изучали рынок и его достоинства над «экономикой недостатка», в какой жили, — и вот представился шанс теорию сделать бывальшиной.

В один прекрасный момент Лившиц посетовал на то, с чем столкнулся в 1-ые дни собственной работы ассистентом Бориса Ельцина. Коллеги напомнили, что ему полагается служебная машина. Он попробовал вызвать машину, его спросили: "Для кого?" Он ответил: "Для Лившица" и получил в ответ: "Лившицы тут не работают!" Тогда он (редкий случай) пошел на скандал и навел порядок, но, думаю, не столько ради себя, сколько ради фамилии и памяти собственного отца, которого он как-то в особенности трепетно обожал. В его кабинетах, где бы он ни работал, на стенке всегда висела фото, с которой смотрело несколько вытянутое лицо человека в очках. Это был его отец. Человек, которого звали Яков Лившиц и который без очков не лицезрел фактически ничего, добровольцем ушел на фронт, где служил пулеметчиком, дошел до Победы и какое-те время продолжал служить в Берлине, где и родился Александр Лившиц в 1946 году.

К власти любой из призыва Лившица относился по-своему.

Как раз Лившиц именовал то, что стремился выстроить Егор Гайдар, «гайдарономикой». Это только кажется тавтологией, по сути, это обращение не столько к Гайдару, сколько к рейганомике. Не будь в 1970-1980-е взлета неолиберализма, которую в экономике и воплотила рейганомика, еще непонятно, что как раз противопоставляли бы русской системе реформаторы, посреди которых был и Лившиц. Тогда, может быть, постсоветская история Рф была бы несколько другой.

Лившиц был сначала экономистом. В экономике в 1990-е осложнений было столько, что некогда было оглядываться по сторонам. Его не очень тревожили трудности демократии. В этом неудача «завлабов». Она не столько в преувеличении способностей рынка, сколько в недооценке того, что, выходя из русского строя, нормальную рыночную экономику не выстроить чисто экономическими преобразованиями. Необходимо не позже (сказался воспитанный поколениями примат базиса над надстройкой), а сразу же и очень интенсивно обновлять политическую среду, произвести же глубочайшие политические конфигурации, как признался в Давосе в этом году Анатолий Чубайс, еще труднее, чем реформировать экономику. Которую, строго говоря, вообщем не удается коренным образом реформировать, если политическая структура внутренне не изменяется.

Лившиц лицезрел нарастание власти чиновничества и олигархата, лицезрел, что политическая база реформаторов сужается как шагреневая кожа, так как в стране есть «назначенные миллиардеры», но нет ни малого, ни среднего бизнеса, ни «народного капитализма» в виде широкого распространения акций (что сначало было одной из целей приватизации, но позже сиюминутные политические интересы эту стратегичекую цель размыли до неузнаваемости), но считал, что главное – обеспечить решение экономических осложнений. А пока ограничивался очень русским призывом: «Делиться нужно!»

В этом призыве настолько не мало понятного нам и непонятного тем, кто живет в «правильной» рыночной экономике.

Это не очень почтительное отношение к законам. Это на данный момент Дума пусть и взбесившийся, но все-же принтер, а на пике политической активности Лившица в качестве ассистента президента, министра денег, вице-премьера дела меж глубоко и от всей души почетаемым им президентом и законодательной властью складывались совершенно по другому.

Это и признание не формализованного в законе, но большинством разделяемого понятия о мере: кради, но меру знай! Это не жизнь по воровским понятиям, все еще поглубже.

Не могу не вспомнить не относящийся прямо к Лившицу, но зато относящийся к его самой известной фразе эпизод. Когда Александра Шохина, тоже шагнувшего во власть из «завлабов», спросили, не является ли дело Миши Ходорковского возмутительным примером выборочного правосудия – ведь очень многие большие предприниматели точно также улучшали свои расчеты с бюджетом, он ответил: «Меру знать нужно».

Лившиц осознавал несовершенство того общества, которое было выстроено на замену русскому, но он считал, что каждый должен сделать по максимуму на собственном месте, только тогда можно рассчитывать на фуррор.

Бороться до конца – это уже его характер. Он ушел с официальных постов после августовского дефолта 1998 года. Его ставшие общественными слова: "Не уберег президента", — были сказаны не для того, чтоб выпятить свою значимость, Лившиц как раз так и считал. Много позднее он демонстрировал мне свою записку на имя Ельцина, написанную за две недели до злосчастного 19 августа, где называл меры, которые, как он веровал, было еще не поздно сделать для того, чтоб экстренно прикрыть сияющие бреши в бюджете.

Можно привести и прозаический пример. Его дочь в детстве закончила расти. Лившиц, тогда обыденный педагог Станкина, не самого влиятельного столичного Университета, отыскал путь к известному доктору Илизарову, создателю уникальной методики "вытягивания" костей, приехал совместно с дочерью к нему на Урал и не ворачивался назад, пока операция не отдала хороший результат.

Он был из числа тех, кто если за что-то брался, то делал все что мог. До конца.